В Москву, в Москву

От ленинградской тоски можно было с ума сойти. В те времена была расхожей была такая присказка: «В Ленинграде жить, что в гробу лежать» (искаженная строчка из Мандельштама). На всех штрихах и плешках либо пустота, либо одни и те же лица, не представляющие интереса. Иногда появлялось ощущение, что в этом большом советском городе ты один такой сумасшедший. И вот, все надежды я стал возлагать на другие города, поначалу на Москву. Ведь Москва – это столица, такой большой город, туда должны съезжаться все…

Конец 1960-х, начало 1970-х годов, главная плешка находилась в сквере у Большого театра, т.е. в самом центре города. Скапливались пидовки и на станции метро «Проспект Маркса» (теперь – «Охотный ряд»). Много времени я провел там и не только там, с кем-то знакомился, но ни одно знакомство не отложилось в моей памяти. Как всегда, выручали представители Кавказа, заезжие или проживавшие в Москве.

Один раз был проездом в Москве, едучи весь загорелый из Крыма, и на главной московской плешке познакомился с азербайджанцем. Где-то я у него ночевал. В ночной полутьме он не мог оторвать взгляда от моей контрастно белой жопы, всё восхищался ею. И ебал.

Запомнился один армянин. Познакомились там же, в центре Москвы, на станции «Проспект Маркса». Сразу поехали к нему домой. Жил он в какой-то старой деревянной коммуналке. Надо было ложиться с ним в постель, а у меня жопа не готова, вся забита говном. Пошел в туалет. Там оказался странно установленный водопроводный кран – высоко, где-то на уровне груди. И без раковины, кажется. Вот там-то я и застрял, придумывая, как промыть жопу. Поставил какие-то стулья или табуретки, влез на них, извернулся, поднял жопу кверху и сделал так, что вода затекла мне в нее из крана. Потом выдристал всё. А армянин уже стучит в дверь, не понимая, почему я так задерживаюсь в туалете. Кричит мне: «а я люблю чистых парней!» Как будто у меня случился там понос или еще что-нибудь!

В конце концов, я стал совершенно чистым. Мы легли в койку, и он стал меня дрючить. Это редко случалось, но когда он засадил мне свой хуй, я вскрикнул от боли. Хуй его был не гигантский, но тверд, как железяка. Хорошо было. Но одноразово.